Archive for the 'Vera Russkaya' Category

ВЕРА РУССКАЯ

September 6, 2010

ВЕРА РУССКАЯ

Заметки из провинциальной жизни

1.

«А жизнь – это разлука, и всем уютно в том гробу. В пучине дней теряешь друга, во мгле ночей – любви рабу», – неслось со сцены провинциального театра. «Все люди делятся на воров, алкоголиков, террористов и наркоманов», – втолковывал рыжий майор майору с шевелюрой неопределенного цвета. «И кто же, по-твоему, мы?» – ехидно интересовался неопределенный, совершая своей мордой знаменитые пассы, так благотворно действующие на преступников. «Ну, старик! – убежденно говорил рыжий. – Мы с тобой птицы совсем другого полета!»

Певица Вера Истеричная молча разглядывала дыру на своих видавших виды колготках, когда в гримерную ворвался пьяный помреж. «У тебя, что мозги из овечьего сыра! – закричала Верочка, прикрывая безобразие вонючим листком – на нем в день премьеры резали тот самый продукт. – Чтоб тебе на том свете стучаться, – не достучаться, пидор непизженный!» Помреж, решивший было покраснеть, передумал. «Вы, Вера Алексевна, прежде чем ругаться, перья на своей жопе расправьте, – певица стояла к вошедшему спиной, обратясь к зеркальному трюмо, и ее мясистая часть, украшенная эстрадной поебенью, бередила голову бывшего артиста юношескими воспоминаниями. – Смотреть тошно-с».

Александр Петрович в глубоком раздумье сидел на галерке. Спектакль, между тем, давно закончился. Закулисные крики вывели знаменитого критика из состояния художественного ступора. «Театр сильно меня изменил», – подумал Александр Петрович, судорожно протер стекла очков бархатной фланелью – точь-в-точь обивка театрального кресла, старый щелкопер придавал этому ничтожному факту символическое значение, – и машинально водрузил их на место. Пурпурная тряпочка оставалась зажатой в кулаке. «Что-то Верочка опять сегодня не в себе. Молодая, а такая нервная!» Александр Петрович решительно поднялся, отлепил брюки от вспотевшего зада, и, озираясь по сторонам, – эх вы, журнальная братия, всему вас учить надо! – отправился, вальяжной походкой минуя сцену, в вонючий закулисный аппендикс.

Продолжая преломлять подкозырьковым веществом струю драматического действа, милиционеры «затаились» в ресторане «Бастион». «С духовной пищи никто не дрищет», – глубокомысленно изрек рыжий и согнал с кучки аккуратно порубленного хлеба толстую навозную муху. Утром им предстоял допрос великого режиссера Самуила Говнюка.

Ди-джей Плинтус опаздывал на работу. В студии радио его ждала розовощекая стажерка, студентка факультета журналистики Маруся Вихрастая. Маруся выделялась нежными округлыми формами, и ее ресницами можно было смахивать пыль с монитора. Жалобно мяукнула студийная дверь, и в проеме Маруся увидела заспанную морду Зюзи – ведущего новостей. «Городок наш небольшой, населенье ничего, незамужние ди-джейки составляют большинство», – проблеял Зюзя, схватил со звукорежиссерского стола вчерашний недоеденный бутерброд с гусиным паштетом и скрылся. Студентке понравилась импровизация ведущего: замужем Маруся еще не побывала, а ди-джейкой стать уже собиралась. Взволнованная студентка поднялась с шаткого стульчика для гостей и в который раз перечитала служебное объявление, напечатанное на лазерном принтере с помощью нелегальной копии популярной компьютерной программы «Майкрософт Ворд»: «В связи с участившимися терактами, всем сотрудникам до 25 сентября 2004 года принести новые фотографии на пропуск!»

В программном отделе было жарко. Обсуждалась новая концепция вещания радиостанции. Бессменная звезда эфира Аня Искрова, безуспешно пытавшаяся присесть на подоконник – неформальной позе мешали предательски гремящие жалюзи, по-кошачьи незаметно переметнулась на желтый кожаный диванчик, где моментально заснула.

По административному коридору с озабоченным видом слонялся продавец рекламного воздуха Ампулов. «Бартер или не бартер?» – не мог решить он и, подходя к двери бухгалтерии, яростно жестикулировал. «Ну, что?! Когда бесплатные зубы будем вставлять?» – ошарашил Ампулова завхоз, бывший разведчик, награждавший всех встречных и поперечных «юмористическим» тычком в спину. Договор со стоматологической поликлиникой был давно подписан, и все сотрудники радиостанции тешили себя надеждой «получить по зубам». Не дождавшись ответа, завхоз набуровил из пузатого водяного кулера кипятка и, блеснув белоснежной улыбкой, скрылся в заветной бухгалтерии. «Ну что?! – с прежней атакующей интонацией послышалось оттуда. – Ваш чай, мои конфеты?» «Это у них надолго, – тоскливо подумал Ампулов и аккуратно засусечил бартерный документ в картонную папочку с яркой надписью «Mars-FM». – А вот сладкого надо поменьше жрать. – Из-за двери вновь послышалось сдобное ржанье зубастого завхоза и аппетитный смех молодого главбуха. – Да-с».

На улице курили двое близнецов-рекламодателей в дорогих замшевых костюмах. Скромные березовые листочки кружились у нахально вздернутых носов модных лакированных штиблет. Внезапно у подъезда остановилась ментовская машина с мигалкой и темными стеклами. «За тобой, Дима, приехали», – промолвил первый, сухо сплевывая на асфальт. Из тачки выбрался толстый ухоженный милиционер и, почесывая затылок мобильником, стал смотреть в небо. «Хорош так шутить, блядь, – возмутился второй. – Они, может, интервью приехали давать. Это ж радио, ебтыть!»

В редакции «Паровозного котла» верстался очередной, как всегда, взрывной номер. Грузный редактор Защекин в задумчивой позе нависал над верстаком, машинально нащупывая пальцами в кармане тридцатую за день сигарету. Секретарша Зиночка засунула в святая святых коротко стриженую, под мальчика, – на какие жертвы не пойдешь ради того, чтобы понравиться главному редактору! – голову, громко вздохнула, и в ее глазах мелькнул-таки безудержный сатанинский огонек, который противный Защекин никак не хотел замечать. «Виталий Палыч! Чай остынет!» «Некогда, Зинуля, некогда! Сбегай-ка, дорогуша, лучше за сигаретами!» Зиночка еще раз громко вздохнула, подтянула сползающие трусики, – резинку растянули грязные репортеры, всю ночь накануне верстки игравшие в редакции в шахматы, и поплелась в табачный киоск. На лифте поднимался репортер Банкин. «Верстает?» – дыша пивным перегаром, спросил Банкин. «Мне вниз», – проигнорировала вопрос Зиночка, гордо отводя глаза. «Наш девиз – еби в карниз!» – парировал репортер и вылетел из кабины, получив добрую затрещину. «Будет знать, как меня в шахматы проигрывать!» – злорадно подумала секретарша и нажала кнопку первого этажа.

Фотограф Виктор Нехайло перебирал бенефисные фотографии Истеричной. «Красивая, дрянь», – думал он и представлял певицу лежащей в своей ванне с ржавыми подтеками – в розовом непромокаемом пеньюаре и в жениных бигудях. «Не горячая вода? – интересовался Нехайло, держащий над головой Веры большую бутыль дорогого шампуня. – Может, уже полотенце приготовить – твое любимое, малиновое?» «Не-а! – отвечала Истеричная, изгибаясь под водой, словно лента Мебиуса из школьного учебника Нехайло. – Полежу еще, – хорошо тут у тебя, – красавица дунула на пену, и Нехайло чуть было не спикировал в ванну, вслед за радужными шарами. – А правда ли, Витюша, что все ваши топ-менеджеры – это просто бестолковые говоруны с птичьими мозгами?» «Правда, Верочка, сущая правда!» «А правда, что ваш генеральный директор все время дрочит, запершись у себя в кабинете?» «Ну, Верунечка, я право этого не знаю, – лепетал фотограф, не сводя глаз с темного треугольника под непромокаемым пеньюаром. – Ну, наверное, дрочит… Ну, нет… точно дрочит! Чего же ему еще остается делать?» «А ты, Витенька, – ласково прошептала эстрадная дива, запуская тонкую мокрую руку в нехайловские брюки мало кому известной теперь фабрики «Веснянка». – Дрочишь?» «Дрочу», – с готовностью отозвался Виктор, и, словно в доказательство, из его члена толчками начала фонтанировать сперма, а с носа упала капелька пота – прямо на фотографии. «Ну, где ты там! – заорал редактор Защекин по громкой связи. – Опять дрочишь на свои фотографии!» Виктор вздрогнул и тупо уставился на стол. Снимки, по мнению коллег, вышли неплохие, хотя было непонятно, в чем же заслуга художника: Истеричная, должно быть, давно не еблась и на каждой второй фотокарточке нахально раздвигала ноги. «Какая же все-таки это хуйня!» – подумал Нехайло, привычным резким движением застегнул штаны, смел забрызганные спермой снимки в мусорную корзину, запер фотолабораторию и бодро зашагал к редакционному лифту.

«Сейчас бы автомобиль с открытым верхом и чемодан с баксами» – мечтательно проговорил менеджер Сланцев и посмотрел на журналистку Людочку. «Нахуя автомобиль, – сказала Людочка, не отрываясь от интернета. – Когда есть чемодан с баксами?» «Верно», – согласился Сланцев и сделал осторожный шаг в сторону журналистки. Менеджер боялся злых репортерских языков и без крайней необходимости в щелкоперский отдел старался не заходить. Но вот – Людочка… «Что там у нас по договору с ментами? – в отдел зашел уткнувшийся в гранки редактор. – Ставим их в этот номер?» «Нихуя, – отозвалась из своего угла Людочка. – Пидора-маньяка они в «Желтый синяк» отдали, а нам всякое говно опять сливают». «А какой-нибудь свежак есть?» – Защекин отлепил глаза от будущей газеты и увидел Сланцева. «А ты что тут делаешь?! Не видишь – у нас верстка!!!» Менеджер испарился, но оставил стойкий запах своего одеколона. «Ну, так что там со свежаком?» – повис редактор над людочкиным плечом. «Да я же говорю, говно всякое! Вот – какого-то Самуила Говнюка арестовали, режиссер типа…» «Ну так нарой, нарой срочно чего-нибудь! Сделай из него конфетку!» Защекин нервно повел корпусом, обиженно посмотрел на экран монитора и, прижав гранки к груди, метнулся к выходу.

2.

Яркой сентябрьской порой, когда впавшие в детство бродяги еще не верят в наступление зимы, а головы хорошеньких студенток еще не забиты ученой дурью, я прогуливался по заброшенному загородному парку. Место – совершенно безлюдное, но странно – у разбитого временем фонтана стоял новенький блестящий мотоцикл. В пузатом никелированном боку машины причудливо изгибались сиротливые аллеи, покрытые отдышавшей свое листвой. «А я тебе говорю, жрут они голубей. Обваривают в кипятке и жрут!» – раздался где-то совсем близко чей-то непримиримый голос. Я нахмурился. «Это передатчик, не дрейфь! – передо мной, должно быть, со скоростью звука возникла Людочка. – Ловит всякую хуйню, а слушать надо, – сердцу не прикажешь! Наши вот-вот должны выйти на связь!» – последнюю фразу миниатюрная блондинка прошептала еле слышно, поднявшись на цыпочки и пощекотав мою щеку задиристыми кудрями: во время месседжа Людочка по-шпионски оглядывалась по сторонам. «Ты откуда?» «Оттуда! – девушка скосила глаза в сторону заржавленной ремонтной будки. – Видишь, по стене будто бы пробежала ящерица? Это последний форт Службы Апгрейта. Ну, в нашем районе, естественно». «Ясно, – вид сияющей, как мотоцикл, Людочки не вызывал никаких сомнений. – А этот байк, судя по всему, твой». «Ага! – в глазах журналистки мелькнул еще один флэшбэк. – Если бы мой, – служебный! Ну, ладно, давай! Ты принес, что обещал?»

На международной выставке «Предательство и шпионаж» редакция «Паровозного котла» имела свой стенд. Возле трупа Защекина одиноко «парился» скучающий милиционер. «Отличный экспонат! – всплеснул руками праздно шатающийся по залам художник Кваснин. – Разрешите, я его нарисую?» «Валяй, – оживился сержант. – Только ничего здесь не трогай. Документы с собой есть какие-нибудь?» «Вот! Это подойдет?» – Кваснин протянул членский билет Союза художников, который хранил в нагрудном кармане «шестидесятнического» пиджака рядом с пачкой купленных год назад презервативов. «Ты тут рисуй, короче, – страж прикарманил кваснинские корочки и воровато огляделся по сторонам. – А я за «Кроссворд-ревю» слетаю. Профессиональный интерес, понимаешь, – загадки всякие, шарады, ребусы. Только никуда не уходи! Понял?» «Мне ли не понять красоту такую! – художник жрал глазами мертвого редактора. – Как живой, честное слово, товарищ сержант!» «А если кто будет вякать, ничего не говори. Я сам приду, разберусь. Понял?» Кваснин радостно кивнул. Коллеги по цеху считали его идиотом, хотя о каждом из них самих впору было писать отдельную главу в учебнике по психиатрии. «Если бабу к нему пририсовать, то можно штук за пять заебенить. И где я его раньше видел?»

Вся эта моя знакомая братия, словно березовые грибы: приросли к одному месту. Я же дольше чем на полгода нигде не задерживаюсь. После загадочной смерти редактора Защекина мою рубрику в «Паровозном котле» спешно прикрыли, и я намеревался пристроить свой написанный левой ногой опус «О роли секса в бухгалтерии» в респектабельный «Золотой телец». «Вообще то, я пишу о слабостях человеческой души в ее, так сказать, антиглобалистском разрезе. Подогреваю обывательский интерес к тайным сторонам жизни…» «Ну, – ответсек Доходягин не прекращал фрикционные движения указательным пальцем в жирной ямке своего бугристого подбородка. – А при чем же здесь, собственно, бухгалтерия?» «Деньги возбуждают. И вся энергия уходит в потолок… в недовольство низкой зарплатой… Поэтому нужно устраивать на предприятиях специальные комнаты для релаксации. И деньги там выдавать. То есть не выдавать, а дарить – с любовью! Возлюбите своих сотрудников, и вам зачтется! – экономией в бухгалтерии». «Хм, – палец Доходягина на мгновение замер и продолжил теребить ответсековское мясо уже с оргазмической частотой. – Это нам подходит».

«Может нам уже закончить всю эту игру с Верой Русской, Службой Апгрейта, Невидимыми Братьями?» На экране кинотеатра мелькали мечи, мускулистые торсы и дымящиеся развалины. «Съездить на море, полежать на песочке, заняться любовью, в конце концов…» Грязные виртуальные ублюдки атаковали крепостную стену, словно мухи навозную кучу. «Ну, ты, блин, даешь! Типа, устал дрочить ради великой цели? Мало тебе одного Защекина?» Я перестал жевать поп-корн и недоуменно уставился на Людочку. «А что Защекин? Размораживает теперь холодильники на том свете и горя не знает!» Блондинка укоризненно подалась вперед, и великолепные кудри Людочки снова заслонили от меня весь мир. «Сказала бы я, кого давно пора разморозить… Ну, да ладно. Завтра в клубе «Антрацитовый кок» концерт «Сифилис-бэнда». «Да он уж лет десять, как распался!» «Не гони лошадей, Сережа. За сценой в подсобке найдешь вход в студию «Бублик-рекордс». Скачаешь мастер-файл и ко мне. Да, кстати, припев – это пароль».

У входа в молодежный притон вяло курил ди-джей Плинтус. «У них тут типа закрытая вечеринка для каких-то перплов», – сообщило юное создание, и Плинтусом овладел спорадический приступ нервного смеха. В бутафорских очках ди-джея заплясали неоновые зайчики. «Не голубые, не розовые, а пурпурные! Типа, где-то посередине! Может ты, пресса, знаешь, что это за перцы?» Я равнодушно пожал плечами и скрылся в темном дверном проеме. «Э, корреспондент, может ты сам из таких?» «Фосфорный» тормоз, вынырнувший из мрака, скользнул глазами по моему прикиду и едва заметно кивнул. Носовой платок цвета раздавленной вишни, украденный Людочкой из редакторского кабинета, лежал в моем нагрудном кармане.

Давным-давно

Осталось в прошлом то кино,

И только белое вино

Хранит тепло.

Давным-давно

Все было странно решено,

Как будто выпало зеро

Не повезло.

3.

Фотограф Виктор Нехайло тайно завидовал своему коллеге Юрию Черпайло, который не в пример основной массе фоторазгильдяев был творчески плодовит, любил давать дельные советы собратьям по цеху и регулярно проводил эпотажные выставки. «Да я вот хочу тебе одну модель подогнать…» – начал было Нехайло, по-петушиному переминаясь с ноги на ногу, как бы выбирая удобную точку для съемки, но замолчал на полуслове – Черпайло закончил вязать над работой хитроумные узлы и, заговорщически потирая руки, соскочил с «монтажной» табуретки. Взгляду Нехайло открылась картина безапелляционная и дерзкая. Двое, судя по пижамному прикиду и осоловело умильным глазам, – семейная пара, приобняли друг дружку на фоне разнообразной кухонной утвари, сияющей с ними за компанию, будто вечный гарнизонный унитаз, надраенный в честь генеральского визита. Все это великолепие венчал так же сияющий розовый абажур в виде вагины, и обрамлял беззастенчивый стишок, лишивший бедного Нехайло дара речи: «Наш быт пиздой накрыт!» «Что за модель, сколько лет модели?» – не давая опомниться Виктору, начал расспрашивать довольный автор, явно любуясь эффектом, произведенным на коллегу работой. – «Приводи, давай, свою модель на открытие, поговорим!» «Так не разрешат же!» – выдавил из себя Нехайло, и его поросячьи глазки по-предательски забегали по сторонам – должно быть, в поисках других, не поддающихся литовке названий. «Разрешат, как не разрешат, уже разрешили!» – Черпайло цепко взял Нехайло за плечо и, состроив страшную рожу, заглянул в навороченный объектив, висящий на шее собеседника. – «Даже купят все, – прямо в день открытия! Ты главное тащи давай сюда свою подругу! Замутим с ней что-нибудь! У меня, кстати, уже идея есть для новой серии – «История одного клитора» называется».

Виктора Нехайло не покидала мечта о Вере Истеричной. Пару раз он уже поснимал ее в театре, но дальше фотосессии дело не заходило. Это целомудренное щелканье затвором Виктор, любивший в среде товарищей намекнуть на большой сексуальный апломб своих фотосессий, называл дистанционной съемкой. А что поделаешь? – приходилось соблюдать дистанцию! Ты – боровчик, а не буравчик! – смеялась над фотографом жестокая актриса. «Пусть ей Черпайло займется», – горестно размышлял Нехайло, сидящий в ожидании коллег за кружкой пива в буфете областной администрации. Словно сельская выпускница перед лейковским объективом за окном хорохорился светлый майский дождик: на ежегодном губернаторском балу было принято обмывать гонорар за сезонные съемки «братских могил» в учебных заведениях. Придерживая за локоть Афродиту, чиновницу, курирующую в администрации культуру, в буфет ввалился репортер Банкин. «Поздравь меня, Нехыч!» – заорал репортер. – «Меня взяли в пресс-службу!» Молодящаяся Афродита, вихляющая бедрами, напоминала драную кошку, подволакивающую прищемленные конечности, и шутливо отмахивалась от благородного перегара Банкина, пытавшегося чмокнуть административную щеку – всю ночь напролет парочка налегала на казенный виски. Морщась, фотограф допил свои первые полуденные пол-литра и скучающе размял первую же сигарету: «Ну, значит, наливай, раз такие дела!» У подъезда разбрызгал лужу губернаторский джип. Нехайло отвел взгляд от окна, за которым суетились серые спины чиновников, и от неожиданности поперхнулся табачным дымом: последний раз водкой «Stakanoff» его угощал покойный Защекин…

Галерист Михаил Беспортков валялся на своем огороде, как всегда – в жопу пьяный. «А что, Беспортков все бухает?» – любили справиться в богемных кругах, без всякого намека на собственный алкотраффик – лишь бы позлорадствовать. В галерее «Арт-Анус» праздновали открытие выставки режиссера Самуила Говнюка: старик грешил художественной мазней – под стать своей фамилии. За широким объективом то и дело скрывалась красная морда Нехайло – фотограф знал, что Говнюка арестовали, и спешил запечатлеть физиономии, тускло сиявшие в предвкушении оплаченного администрацией фуршета – вот Гоголь-то отдыхает! «Что-то Самуил Евгеньич запаздывает», – иронично подмаргивая, пробасил ректор Академии художеств Евлампий Треников на ухо художнику Василию Кваснину. – «Не иначе, жену молодую никак не доебет-с!» «Вот ее доебет-с и до нас доберется», – мрачно отшутился Кваснин, сам давно мечтавший о хорошей ебле. Треников нехорошо, по-молодецки заржал, чем сразу вызвал на себя огонь нехайловской вспышки. Ржанье Евлампия Федоровича заглушило визг казенных тормозов у подъезда галереи. «А что, Беспортков все бухает?» – справился, отдышавшись, ректор, тряхнул своими, как ему казалось, по-блядски растрепанными сединами и стянул с еще неразграбленного стола первый, попавшийся ему под руку, drink. «Бухает», – воровато посмотрев в окно, выдал товарища Кваснин и тоже неофициально угостился.

Похороны Защекина вдохновили меня на создание кладбищенской газеты «Отходная молитва». Не откладывая дело в долгий ящик – неплохое название для похоронной рубрики! – я занялся вербовкой сотрудников. Для начала я переспал с Зиночкой. «Когда много выпью, у меня не стоит», – откровенничал я, поглаживая стриженую головку осиротевшей секретарши. – «И если баба лежит бревном – не окрыляет». «Но я же – не бревном!» – встрепенулась Зиночка и снова заерзала гладким бедром по моим причиндалам. «Ты – не бревном. Просто Защекин был пидор. Старый, озабоченный пидор». На последних словах я прикусил язык: стриженая головка нырнула под одеяло и занялась одним очень ответственным делом. В это время в дверь позвонили. Потом еще раз позвонили. И еще раз. Все по барабану. «Кто это, блядь?» – наконец сказала Зиночка. – «Заебали уже!» Пронзительные трели перемежались глухим стуком и невнятными голосами – целый, ебтыть, джаз-банд! «Пойду, подпишу их на «Отходную молитву». Кстати, с того света нас уж точно никто доставать не станет!»

Если кто-то сдох, не спешите его хоронить. Он может исправно ходить на работу, получать зарплату и даже пить с вами пиво. Собственно, о ходячей тухлятине поет каждый, кому не лень, – пока сам не завоняет. Наш город называется Уебинск. Шучу, – Мухосранск. Дай бог вспомнить! – то ли Санкт-В-Жопе-Свербинск, то ли – Обкакинск… Вам это важно? Главное, чтобы вы сами еще не протухли.

Ди-джей Плинтус придвинул к себе бумажку с новостями и с разухабистым напором, как ему казалось, начал бубнить в микрофон: «Наш зубодробительный блок новостей открывает сенсационное сообщение из городской прокуратуры! Арестован Самуил Говнюк – главный режиссер драматического театра! Говнюку предъявлено обвинение в развращении малолетних! А пока, уберите детей от радиоприемников, и после небольшой рекламы мы сообщим подробности!» Плинтус привычно клацнул мышью по спотам, оторвал голову от монитора, затюканного жирными пальцами, – на радио неплохо платили, – и увидел зареванную Вихрастую: «А ты чего ревешь? Тебя что, тоже совратили?»

Самуил Говнюк был из породы так называемых духовных проходимцев. Вместе со своими друзьями по креативному цеху – актерами, музыкантами, писателями и прочими моральными уродами, главреж организовал тайную секту «Юность огня». Впрочем, секта – это громко сказано. В деле фигурировали разные названия: творческие мастерские, мастер-классы, арт-лаборатории…

Людочка неслась по выцветшему, облупленному и засраному, словно канализационный коллектор прошлого века, коридору филфака. За белыми кудряшками энергичной журналистки едва поспевала Маруся Вихрастая. «В этой аудитории он тебя завалил?» Маруся обреченно кивнула. Людочка по-шпионски оглянулась, взломала верткой-отверткой дверь и завела практикантку внутрь…

4.

У Кваснина купили очередных кошечек. Анималистическая мазня потянула на полтора кейса не самого хуевого пива, две банки икры минтая и псевдоаборт одной сраной проститутки, шантажировавшей бедного художника в перерывах между запоями. «Блядь, надо же еще хлеба купить!» – сообразил Кваснин при виде сдобной кассирши. Жрать художнику хотелось всегда, до умопомешательства и патологии. Как-то в пьяном порыве он признался мне, что хочет съесть всех нарисованных им женщин. Кваснин был импотентом и таким каннибалистическим способом намеревался реализовывать свое либидо. «Ты тогда лучше мужиков жри, зачем баб зря переводить», – посоветовал я. – «А еще лучше, запишись в impotent-сlab «Русская Вагина»!» Василий заинтересовался. «Понимаешь, бабы в этом клубе делают вид, что им ни хуя не надо! Ну, они такие все, типа холодные, как русская зима. Врубаешься? Ну, чтобы эти ебаные импотенты не переживали за свою импотенцию! А так то эти телки на все готовы!» «А ты что, проверял?» – встрепенулся член Союза художников. «Проверяют документы, блядь, в подземном переходе. А баб ебут, Вася! Запомни, ебут, а не едят!» Кваснин презрительно усмехнулся и произвел серию стремительных мазков – у нарисованной кошки «выросли» усы. Они стояли торчком, как бы передавая сакральный привет долбаному доктору Фрейду. «И почем билеты в эту твою «Русскую Вагину»?» – когда разговор касался денег, глаза художника становились в кучу, и он совершенно переставал соображать. – «А может, я картинами хочу сделать взнос!» Кваснин грозно посмотрел на нарисованную кошку, и у него судорожно дернулся кадык. Я представил броские заголовки: «Художник съел натурщиц!», «Новые жертвы живописца-каннибала!», «Они позировали смерти!»… К тому времени Кваснина уже упрятали бы за решетку – с бешеной обслюнявленной мордой он давал бы сотни скандальных интервью, не подозревая о мега-аукционе людоедских картин, переданных «Русской Вагине» в качестве членских взносов… «Ну, ладно, Василь Иваныч, уговорил. Давай, показывай, что там у тебя новенького есть!»

Театральный критик Александр Петрович прокрался за кулисы, мерцая непотушенной сигаретой. Давали просветительскую драму «Легенды Говногорска» – в двух частях, с беспросветным прологом и лучезарным финалом. Александр Петрович разрабатывал одну краеведческую жилку и хотел попытать Самуила Евгеньевича на предмет его нездешнего, артистократического, так сказать, происхождения. «Превед, говновед!», – окликнул его режиссер, по-молодецки на ходу застегивая штаны. – «Освежись в моем кабинете, пока я на сцене дрозда даю!» От неожиданности критик выронил деревянную ногу в бутафорском ботинке, подобранную любознательным Александром Петровичем в темном скрипучем коридоре на куче старых гастрольных афиш. «Намешай там себе какого-нибудь лимонада!» Режиссерская тень метнулась по пожарному стенду со ржавым багром, задержалась у служебной вешалки с неликвидными пальто и скрылась во мраке, откуда по направлению к заброшенной оркестровой яме тянуло сырым могильным холодком.

Advertisements